Шизофрения не чувствую себя

Мнения читателей

«Шизофреник чувствует себя крысой, загнанной в угол»

Читатель «Газеты.Ru» о том, почему психически больной может пойти на преступление

В «Газету.Ru» пришло письмо от читателя, страдающего шизофренией, в котором он пытается понять, почему могла случиться трагедия в Нижнем Новгороде: «Я прочел новости о массовом убийстве в Нижнем Новгороде и хочу дать на них ответ с противоположной стороны баррикады. Надеюсь, Вы его опубликуете».

Итак, я страдаю шизофренией и являюсь инвалидом второй группы. Я хочу порассуждать о том, почему такие, как я, могут совершить противоправное деяние в той или иной форме.

Первое, на что хотелось бы обратить внимание — это то, что болезнь, как правило, ни при чем. Она сама по себе может толкнуть на преступление в очень редких случаях. А что может? Давайте разберемся на примере меня.

Сама по себе шизофрения является эндогенным психозом, то есть возникающим по причине неправильной работы мозга. Но вот сопутствующие ей расстройства — депрессии, тревога, алкоголизм и прочие — вполне могут носить реактивный характер и существенно утяжелять течение основного недуга. А они-то как раз и зависят от того, в каких условиях рос человек ранее и как родные принимают его болезнь сейчас.

В моем случае семья неблагополучная, родители никогда не понимали меня, я был лишен заботы, внимания, ласки и любви. В настоящее время они меня даже не кормят, открыто намекая, что им плевать на мою инвалидность. Впрочем, в ранние детские годы отношение ко мне с их стороны было ничуть не лучше. Все это вызывает апатию, отчаяние, нежелание жить, депривацию безопасности, ощущение собственной ничтожности.

Может ли все это в совокупности склонить к преступлению? Безусловно, да.

Максим Малявин о том, почему психиатры не могут обезопасить общество от опасных больных

Причем преступление может касаться незнакомых лиц, как это зачастую бывает в случае с серийными убийцами, так и направлено непосредственно на агрессора, то есть расправа с членами семьи.

Второй аспект. У шизофреника, в отличие от здорового человека, есть дополнительные требования к близким. Они заключаются в содействии, выполнении навязчивых ритуалов, принятии сверхценных идей, осознании необходимости учитывать бредовые фабулы и много чего еще. Если близкие люди, далекие от психиатрии, считают все это пустяком, не достойным внимания, и не готовы видеть в шизофренике личность, которой, помимо общечеловеческих потребностей, нужно удовлетворять еще дополнительные свои, то это тоже вызывает эскалацию напряженности, отчуждение шизофреника, конфликтность, и, как следствие, может привести к печальным уголовно наказуемым последствиям.

Третий момент. Взаимоотношение с социумом и противоположным полом. Ни для кого не секрет, что социальная стигматизация больных психическими расстройствами, в особенности шизофренией, очень высока. Люди стараются максимально дистанцироваться и отгораживаться от такой публики. Отношения с девушками представляются и вовсе практически невозможными, а для мужчин это всегда удар в самооценке, потеря уважения и падение социального статуса, и без того опустившегося ниже плинтуса. Сексуальное воздержание и у здорового-то человека может вызвать психические сдвиги, что уж говорить о больном.

Может ли это спровоцировать преступление? Безусловно. У шизофреника могут попросту не выдержать нервы.

Четвертый пункт — бедность. Как Вы совершенно правильно отметили, шизофреники в наибольшем количестве случаев очень бедны. Мне вот, например, как я отмечал, даже есть нечего. Бедность, как говорится, не порок, это хуже.

Лишенный средств к существованию психически больной человек в конечном итоге попросту перестает бояться тюрьмы.

А чего, действительно, опасаться, если жизнь там для некоторых может оказаться лучше, чем на воле? И оденут, и социально адаптируют, и хоть как-то накормят.

Пятый, самый важный пункт — это субъективное переживание счастья. По причине всеобщего осуждения и непонимания шизофреник чувствует себя крысой, загнанной в угол, лишенной всех возможных моральных и материальных благ, отверженной социумом. В итоге он чувствует себя на субъективном уровне глубоко подавленным, несчастным, одиноким и отвергнутым человеком, изгоем.

Следователи обыскивают общину адвентистов, куда ходил с детьми Олег Белов

Все это в совокупности приводит к нарастанию внутренней напряженности, иссяканию душевной гармонии и, как следствие, росту криминогенности и растормаживанию криминальных установок.

Какой выход из ситуации я вижу для себя?

Думаю, что заявленного вами усиления надзора за больными явно недостаточно.

Во-первых, очень важно дать общественности понять, что шизофреники, в большинстве своем, не более опасны для социума, чем рядовые граждане.

Сейчас же все происходит с точностью до наоборот — из каждого инцидента с участием шизофреника средства массовой информации делают информационный повод. Важно вести просветительскую работу в обществе.

Во-вторых, надо обеспечить социальную интеграцию больных, снизить пресловутую стигматизацию, помогать людям с отклонениями обустраиваться по жизни и вливаться в трудовые коллективы.

В-третьих, важно приглашать на прием к психиатру не только больного, но и членов его семьи, предотвращать возникновение конфликтов, доводить до сведения родственников особенности протекания болезни и потребности больного.

Как правило, им нужна сверхзабота и сверхопека по сравнению со здоровым человеком, но на практике больной и то, и другое получает не в избытке, а в дефиците.

Все это поможет больным свободнее себя ощущать и минимизирует возможности развития девиантного поведения.

m.gazeta.ru

Симптомы шизофрении

Шизофрения, как правило, не случается внезапно. Чаще всего заболеванию предшествовали месяцы, а то и годы отстранения, обрывания социальных связей и замыкания в себе.

В 90% случаев первым признаком шизофрении является чувство замкнутости, неспособности к проявлению инициативы и ограниченность. Это же можно отнести к симптомам вялотекущей шизофрении, которая также характеризуется отчуждением, снижением активности и умственной слабостью.

Признаки и симптомы шизофрении

  • аномальное восприятие в форме галлюцинаций;
  • ненормальные, отклоняющиеся от нормы суждения и умозаключения;
    • искаженное мышление, приводящее к речевым нарушениям;
    • необычные эмоции, чаще всего весьма ограниченные;
    • сниженная мотивационная и волевая активность;
    • проблемы с умственной деятельностью, которые касаются памяти и исполнительских функций;
    • странное поведение для восприятия других людей;
    • нарушения контролирующих систем.
    • К признакам и симптомам вялотекущей шизофрении также относятся хроническая депрессия, неспособность получать удовольствие и эмоциональный спад. При развитии симптомов происходит отупение, отсутствие душевной чуткости и снижение общего уровня до полной примитивности.

      До болезни или в самом начале шизофрении первые симптомы проявляются как чувство напряжения, подавленности, угнетенности, а также проблемы с нарушением внимания. Это провоцирует появление ощущения серьезной перегрузки, которое похоже на состояние, перед принятием важного решения.

      Это свидетельствует о том, что шизофрения не появляется сама по себе. Признаком шизофрении является тот факт, что больной перед началом заболевания становится все более пессимистичным, чувствуя будто в атмосфере происходит нечто необычное. Он может часто спрашивать: «Я чувствую что-то происходит, но не знаю что. Объясните мне, что происходит?»

      Бессонница – еще один симптом развития заболевания. Она обусловлена постоянным напряжением, недоверием и постоянной бдительностью. То, что чувствует больной шизофренией похоже на знакомый многим тревожный страх темноты, когда тени деревьев воспринимаются как пугающие образы, а звуки и шорохи, как шаги преследователей. Человек чувствует угрозу и теряет привычную уверенность, и не способен дать верную оценку окружающей действительности. В шизофрении подобное ощущение является началом заболевания.

      Окружающая действительность приобретает все более угрожающие и чуждые формы, пока больной не разрывает связи с прежней действительностью и создает новую действительность, основанную на личном опыте.

      В новой действительности болезненного восприятия все окружающее кажется ненастоящим, специально подстроенным для больного. Кроме того, сам больной чувствует себя другим с измененным сознанием, будто под гипнозом.

      При шизофреническом расстройстве человек ощущает, что каждый предмет и любое событие, которое встречается в его жизни, создано специально для него. Он будто во всем видит некие послания, оставленные конкретно для него. СМИ также превращаются в носителей тайных посланий. Поездка на автомобиле по городу может показаться специально разыгранным для него театрализованным представлением со стороны прохожих.

      Совместное проживание с близкими также чревато излишним перенапряжением, потому что за всеми нужно следить. Жизнь больного превращается в постоянное следование знакам и сигналам, которые якобы оставлены для него высшими силами.

      К симптомам параноидальной шизофрении относятся бред и галлюцинации. Некоторым больным кажется, что их мысли прослушиваются. Также им может казаться, что собственные мысли в голове звучат или произносятся чужим голосом.

      Голоса могут затихать и даже полностью исчезать, если человек занят интересным делом или разговаривает с другими. В ситуации полной изоляции и бездействия, голоса, наоборот, усиливаются.

      Частым симптомом шизофрении также является бред. В словах и написанных текстах больных отсутствует цельность и гармоничность, они противоречивы и выдают искаженное, раздробленное восприятие действительности.

      Больной шизофренией может также неузнавать знакомые места и лица, однако, в незнакомой обстановке может, напротив, чувствовать себя уверенно, будто находится там уже не в первый раз.

      Цветные сны – признак шизофрении?

      Способность видеть цветные сны является признаком того, что человек очень тонко чувствует мир и окружающую действительность. Чуткая восприимчивость, в свою очередь, свидетельствует о повышенной ранимости.

      Ранимость, сама по себе не является явным признаком шизофрении, но является ее частым симптомом. Поэтому говорить о прямой связи между шизофренией и цветными снами нельзя. По статистике больные шизофренией видят цветные сны в пять раз чаще здоровых людей.

      Признаки шизофрении у мужчин развиваются раньше, чем у женщин, в возрасте 15-35 лет. Вероятно, более раннее развитие заболевания у мужчин связано с давлением общества в связи с ожиданиями и претензиями. Примечательно, что симптомы шизофрении у мужчин холостяков встречаются в 4 раза чаще, чем у женатых.

      Признаки шизофрении у женщин появляются позже, в возрасте 27-37 лет. По всей видимости, это связано с тем, что женщины по своей природе более склонны ко вторым ролям, поэтому заболевание развивается медленнее и позднее. Кроме того, женщин предохраняют от заболевания половые гормоны. Однако в период критических дней симптомы шизофрении у женщин обостряются.

      Шизофрения не может быть диагностирована по одному признаку. Наличие болезни предполагает ряд соматических и психологических нарушений. Разовый приступ шизофрении не означает, что заболевание останется на всю жизнь. Даже если заболевание продолжалось длительный период, еще нельзя говорить о стойком заболевании и называть больного шизофреником.

      psychologytoday.ru

      Как жить с шизофренией? Диагноз – не приговор

    В мире вокруг этого заболевания бытует множество предрассудков, которые попросту основываются на обыкновенном незнании предмета. Именно поэтому наиболее эффективные методы борьбы с ошибочными мнениями – это изучение достоверной информации природы этого заболевания. Если вам или вашему близкому человеку поставили диагноз «шизофрения», то вооружившись полным спектром знаний, вам будет легче научиться справляться с этим недугом, принять его и правильно вести себя, чтобы максимально улучшить свое качество жизни.

    Что такое шизофрения и как она проявляется?

    Прежде, чем мы поговорим о том, как жить с шизофренией, выясним, что означает этот диагноз, и как проявляется болезнь.

    Шизофрения – это сложное хроническое заболевание или группа нескольких психических расстройств, которые связаны с распадом мыслительных процессов и эмоциональных реакций, и при котором могут развиться необратимые изменения личности.

    Болезнь не является в современном мире довольно редкой. По данным статистики с таким диагнозом сталкивается каждый сотый человек на планете.

    Шизофрения является одной из основных социальных и клинических проблем психиатрической науки. Люди с этим диагнозом составляют около 60% всех психически нездоровых, которые наблюдаются в стационарах, и 80 % приходится на них людей, имеющих недееспособность или инвалидность.

    Болезнь может развиваться в любом возрасте, но чаще всего она проявляется в возрасте около 30 лет независимо от образа жизни, места проживания, работы и т.д. У мужчин первые симптомы проявляются в более раннем возрасте (17-24), чем у женщин. У людей старше сорока лет первые симптомы шизофрении выявляются гораздо реже. Это объясняется тем, что шизофрения вызывает различные соматические осложнения или самодеструктивное поведение.

    Заболевание может протекать по-разному (то есть иметь разные клинические формы). Более мягко, не лишая дееспособности человека, и не препятствуя ему вести социально активную жизнь, иметь работу, семью, чувствовать себя максимально полноценным на столько, насколько это возможно при некоторых ограничениях. И тяжело, существенно снижая качество жизни больного или приводя его к инвалидности.

    Шизофрения может протекать без перерывов, то есть симптомы практически постоянно проявляются на одном и том же уровне. Или иметь приступообразный периодический характер: период обострения и период ремиссии (с ослабленной или отсутствующей симптоматикой). Как правило, в период ремиссии человек может вернуться к работе и семье, вести привычную жизнь.

    Шизофрения проявляется на шести уровнях:

    • Нарушение мыслительных процессов.
    • Нарушение эмоционального состояния (которое заключается в значительном снижении уровня эмоционального реагирования на окружающий мир и людей).
    • Снижение силы воли (апатия).
    • Слуховые и зрительные обманы восприятия (галлюцинации).
    • Бредовые расстройства.
    • Социальные поведенческие изменения (характеризуются как отторжение от окружающего мира и людей в нем).

    Как жить с диагнозом «шизофрения»

    Если кажется, что шизофрения – это приговор, и ваш удел до конца жизни – психиатрическая лечебница и одиночество, то это совершенно не так. Конечно, многое зависит от степени выраженности и протекания симптоматики, но прожить более-менее полноценную счастливую жизнь вопреки диагнозу вполне возможно. Да, придется приложить много усилий со стороны больного и его близких. Нельзя отчаиваться и опускать руки. Следует принять болезнь как данность и научиться максимально комфортно с ней жить. Как и с помощью каких методов, рассмотрим ниже.

    Метод первый. Поиск оптимальной системы лечения

    1. Следует выработать эффективную стратегию лечения.

    К сожалению, шизофрения – это очень серьезное заболевание, которое требует серьезного лечения, и оно станет неотъемлемой частью на протяжении всей жизни. Болезнь даже сегодня не поддается полному лечению, а вся терапия направлена лишь на снижение симптомов и улучшение качества жизни больных шизофренией. Тем не менее, правильно подобранные нейролептики и психотропы способны существенно продлить периоды ремиссии, которые позволяют шизофреникам вести обычный способ жизни.

    2. Курс лечения должен назначаться только врачом-психиатром и строго им контролироваться.

    Врач учитывает возраст, характер симптомов, соматическое состояние. При наблюдении ухудшений самочувствия, следует уведомить об этом своего лечащего доктора.

    Что нужно знать о фармакотерапии заболевания?

  • Эффект от приема препаратов развивается постепенно.
  • Выбор медикаментов проводится на основе клинической картины наблюдаемого психологического заболевания и физического (соматического) состояния.
  • Чаще всего назначаются современные препараты, обладающие высоким уровнем безопасности. Обо всех возможных побочных эффектах уведомляют заранее.
  • Стоит учитывать при назначении препаратов риск возможной передозировки с целью самоубийства.
  • Психотропы могут вызывать «поведенческую токсичность» — вялость, апатию, сонливость. Поэтому дозы и схема лечения корректируется, пока этот побочный эффект не сведется к минимуму.
  • После достижения устойчивого положительного эффекта, дозировку препаратов постепенно снижают.
  • 3. Обдумайте вариант прохождения психологической терапии.

    Это поможет не только строго придерживаться плана лечения, но и лучше понять себя, свои чувства, выработать адекватное отношение к болезни, принять ее и научится счастливо жить с ней.

    Сеансы терапии могут быть как индивидуальными, так и семейными.

    4. Обдумайте вариант прохождения социальной терапии.

    На таких занятиях учат как искать работу, как взаимодействовать в социуме, преодолеть одиночество, как избегать стрессовых ситуаций, которые способны ухудшать состояние, как выработать новые привычки, необходимые для общения и нахождения в обществе и т.д. Занятия могут проводиться на индивидуальной или групповой основе.

    5. Если подозреваете у себя шизофрению, незамедлительно обращайтесь к врачу.

    Это очень важно, так как чем раньше диагностировать болезнь и начать лечение, тем больше вероятность положительного исхода. Также не будет лишним, поговорить о своих переживаниях и намерениях с близким человеком о том, что вам придется пройти. Это облегчит ваше состояние.

    Метод второй. Внесение корректив в ежедневную жизнь

    1. Примите свою болезнь как данность.

    Если получится примириться с диагнозом, то и лечиться станет куда легче и эффективнее. Отрицание болезни ни к чему хорошему не приведет, тем более что заболевание имеет свойство прогрессировать, а его симптомы усугубляться. Соответственно, важно приступить своевременно к лечению. И принять две важные истины. Да, вы больны и будет сложно. Да, вы можете жить нормально, если приложить к этому некоторые усилия.

    2. Следует напомнить себе, что есть все шансы жить полноценно.

    Шок от услышанного диагноза для человека и его родственников стает целым испытанием. Многие люди говорили даже о том, что лучше бы заболели чем-то более серьезным и тяжелым, но более приемлемым для социума. И подобная реакция вполне естественная, если вспомнить тот факт, сколько существует предрассудков, связанных с шизофренией. Многие думают, что она меняет личность человека кардинальным способом, он больше не сможет выполнять повседневные дела, работа и семья больше не для него. Это не так. При правильно назначенном и систематическом курсе лечения можно свести к минимуму негативные последствия симптомов.

    3. Избегайте стрессовых ситуаций.

    Это очень важно, так как периоды обострения чаще всего наступают на фоне пережитого стресса. Стресс может быть связан с конкретным человеком, местом или ситуацией. Потому стоит заведомо себя ограничить от тех факторов, которые могут спровоцировать состояние стресса.

    4. Будьте все время чем-то занятыми.

    В периоды, когда снятие симптоматики наиболее эффективно, следует снова вернуться к своей обыденной жизни и распорядок дня заполнить делами. Отсутствие свободного времени и скуки даст возможность не думать о своей болезни. Ходите на работу, если это возможно, встречайтесь с друзьями, занимайтесь интересными для вас делами.

    Метод третий. Необходимо создать систему поддержки

    1. Окружите себя только теми людьми, которые вас способны понять.

    Это важно, так как позволит избежать тех стрессовых ситуаций, которые связаны с объяснениями людям, которые ничего не знают о вашей болезни. Проводите время только с теми, кто вас понимает и искренне поддерживает. В таком состоянии одиночество – вообще противопоказано. Уклоняйтесь от тех, кто не способен понять ваши чувства и состояние, кто не готов уделять должного внимания, такта и не способен сопереживать.

    2. Одиночество – враг, которого следует избегать.

    Не смотря на то, что вас может осаждать чувство апатии, усталости и вялости, нежелание общаться с людьми, не стоит этого избегать. Собраться с мыслями и выйти к людям бывает сложно, но крайне необходимо. Человек – социальное существо, поэтому лишать себя заведомо контактов в социуме – это верный путь к затворничеству и депрессии.

    Больше общайтесь с близкими, любимыми или интересными для вас людьми.

    3. Создайте свой собственный круг поддержки.

    Это могут быть родственники, друзья или люди, посещающие групповые занятия психотерапии. Все те, кто близок или может понять то, что вам приходится переживать.

    Родным следует также посвятить время на изучение природы заболевания и выработать собственную эффективную стратегию по улучшению качества вашей жизни и адаптации к болезни.

    4. Говорите обо всем, что чувствуете с теми, кому можете доверять.

    Столкнувшись с заболеванием, человек может чувствовать себя одиноким, изолированным от привычного круга общества. Чтобы снять это ощущение, необходимо кому-то довериться, выговориться, рассказать о своих страхах, переживаниях. Даже, если собеседник не сможет помочь дельным советом, это все равно поможет. Проговаривая свои переживания вслух, происходит более глубокое их осмысление.

    5. Если таковые имеются, вступайте в группы психологической поддержки.

    Работа с психологами и общение с людьми, которые проходят через все то, что и вы, поможет не чувствовать себя одиноким, изолированным. Такое общение поможет быстрее примериться с диагнозом и научиться справляться с последствиями болезни. Глубокое заблуждение, что шизофрения – это приговор и конец жизни. Это вовсе не так. Да, сам факт постановки диагноза и смирения с ним – потрясение не только для больного, но и для его семьи. Но на этом жизнь не заканчивается. Прежней она не станет, но может быть вполне полноценной и счастливой. Пока вы строго придерживаетесь своего плана лечения, пока вы четко осознаете происходящее вокруг и не строите иллюзорных планов, вы справитесь и будете продолжать жить.

    vseostresse.ru

    10 лет шизофрении

    • Шизофрения считается неизлечимым заболеванием. В каком-то смысле это приговор. История норвежского психолога Арнхильд Лаувенг может заставить научное сообщество если не полностью изменить отношение к этому диагнозу, то во всяком случае пересмотреть некоторые базовые установки

      Арнхильд Лаувенг. Ее имя похоже на имя героини скандинавской сказки. На самом деле так и есть — история Арнхильд вполне отвечает канонам классической сказочной драматургии: трагическое событие в начале, долгие испытания в середине, отчаяние, борьба, чудо. О том, что следует после чуда, сказки обычно не рассказывают. В реальности же начинается обычная жизнь: диссертация, две собаки, друзья, путешествия, работа.

      Лаувенг — психолог. Готовит докторскую диссертацию. У нее маленькие руки и детское выражение лица. Она сидит в первом ряду в большом зале на конференции психоаналитиков, организованной Московской ассоциацией аналитической психологии, и слушает доклад Аллана Гуггенбюля о том, как с помощью мифодрамы лечили детей-психотиков в Грузии.

      — До того как я стала психологом, я была больна шизофренией. Десять лет, — говорит Арнхильд. — Я видела волков и сильно резала себя. Я помню, как это было, но теперь совсем другое дело.

      Волки появлялись повсюду — в классе, где училась Арнхильд, на улице, в больнице. Они сбивались в стаю и нападали на нее. Она слышала их рычание и зловонное дыхание и бежала от них что было сил. Еще были крысы и крокодилы. И загадочные хищные птицы «вильвет», которые норовили разорвать ее в клочья. Но настоящие травмы она наносила себе сама — резала себя в кровь, билась головой о стену так, что ее приходилось связывать.

      Шизофрения — тяжелое заболевание, связанное с распадом процессов мышления и эмоциональных реакций. Слуховые и зрительные галлюцинации, параноидный, фантастический бред, дезорганизованность речи и мышления на фоне значительной социальной дисфункции. «Стекло и дерево», говорят о шизофрении психиатры: хрупкость, с одной стороны, уплощение реакций — с другой. Расщепление психики. Утрата связи с реальностью. И, как правило, все это со временем прогрессирует.

      — Теперь я здорова и больше не боюсь заболеть, — говорит Арнхильд. — Я помню, как выглядел тогда мир вокруг меня. И у меня бывали «временные улучшения». Я помню, как я их воспринимала. Сейчас дело обстоит иначе. И надо признать, что это тоже возможно.

      — Не может такого быть! — шепчутся коллеги, пытаясь сохранить политкорректные улыбки.

      И правда: сойти с ума и вернуться — все равно что умереть и воскреснуть. Арнхильд, когда воскресла, написала книгу «Завтра я всегда бывала львом».

      — Лев — это сила, — объясняет она. — Это то, чем я всегда была. «Завтра я буду львом» — это как игра с будущим, прошлым и настоящим, потому что я — это я в течение всего времени.

      Эта книга — документ, в котором описана история неизлечимой болезни и выздоровления, книга, которую взахлеб читают здоровые люди, а больные цитируют на специализированных форумах, потому что она рассказала про болезнь то, что они сформулировать не смогли.

      После лекции я сижу напротив Арнхильд, мы пьем кофе, и я рассматриваю ее детские, все в белых шрамах-ниточках, изрезанные руки.

      — Как вы думаете, — спрашиваю я, — может ли здоровый человек понять больного? Вы были там и теперь здесь. Могут ли эти два мира соприкоснуться?

      — Скорее всего, нет, — говорит Арнхильд и смотрит мне в глаза. Я, смущаясь, отвожу взгляд от ее рук. — Мы можем понять друг друга. Иногда. Вы читаете мои истории. Возможно, вы никогда не бывали в Норвегии. Возможно, вы никогда не сходили с ума. Но вы можете понять мои чувства и эмоции, благодаря этому мы можем слышать друг друга. Но даже если мы обе абсолютно нормальны… и я вам сейчас что-то говорю, и мы думаем, что поняли друг друга, на самом деле я сказала одно, а вы услышали совсем другое. Коммуникация — очень сложная вещь. Так что и да и нет.

      Я очень стараюсь понять, я пытаюсь представить, каково это — видеть волков, крокодилов, полуметровых крыс точно так же, как я вижу сейчас людей вокруг себя. Каково это — когда волк обгрызает до костей твои ноги, а тебе говорят: «Не обращай внимания, это все оттого, что ты больна шизофренией».

      — Это замкнутый круг, — выводит меня из задумчивости голос Лаувенг. — Волки — потому что шизофрения, а шизофрения — потому что есть волки.

      — Но ведь здоровые люди действительно не сражаются с волками…

      — Да. Но разве постановка диагноза объясняет, почему появились волки? Это симптом. Вот представьте, человек говорит врачу: «У меня болит голова». Разве врач скажет: «У него болит голова потому, что он болен?» Нет. Врач станет выяснять: может, это давление, а может, инфекция, а может, мигрень. Симптом может отражать десятки различных проблем. И только в случае психического заболевания мы слышим: «Ну что же, он — шизофреник, и это все объясняет, не стоит обращать внимание». Я говорила медсестрам: «Я мертва. Я не чувствую жизни внутри себя». А они отвечали: «Нет, это не так, ты с нами разговариваешь — значит, ты жива. А все твои переживания ненастоящие, они — следствие болезни, глупости, ерунда». И тогда я на самом деле умерла: перестала об этом говорить, и тело стало молчаливым, как будто мертвым. И мы все время это делаем в клиниках: не слышим переживаний больных, предлагаем им замолчать, объясняя, что их боль — это бред, болезнь, а значит, не существует. Но на самом деле оттого, что мне поставили диагноз «шизофрения», голоса не перестали орать у меня в голове и мучить меня. А что именно они орут и почему это происходит — эти вопросы с момента постановки диагноза уже никого не интересуют.

      Мы молчим почти минуту, и Арнхильд добавляет:

      — На самом деле симптомы — это симптомы чего-то большего, того, что есть сама жизнь. Симптомы — это своеобразное послание. Зашифрованное. Они не просто «потому что болезнь», они что-то говорят.

      История болезни

      Все началось, как водится, в раннем детстве. Арнхильд было три года, когда ее отец, священник, заболел раком. Когда ей исполнилось пять, он умер.

      — Его кровать стояла в комнате, и я, когда заходила, не знала, жив он еще или нет, — вспоминает Арнхильд. — Он не придумал ничего лучшего, чем объяснить мне: «Я отправляюсь на небеса и буду там с ангелами». Но я не хотела, чтобы он играл с ангелами. Я хотела, чтобы он играл со мной. И я подумала, что, если буду хорошо себя вести, он останется со мной. У детей, знаете ли, очень развито магическое мышление… Да и у взрослых тоже, — усмехается Арнхильд. — Например, взрослые говорят: «Если я буду ходить в спортзал и есть одну морковку, то доживу до 90 лет». Но отец все-таки умер. И для меня это означало, что я не справилась. И если я теперь не постараюсь как следует, то — кто знает? — может и мама умереть.

      Взрослым кажется слишком очевидным, что ребенок ни в чем не виноват. Никому даже в голову не придет об этом поговорить. Но на самом деле дети часто берут на себя вину за события, которые им не подвластны. Иначе мир оказывается слишком большим, неконтролируемым и опасным.

      — И тогда эмоций становится слишком много, — говорит Арнхильд. — Гнев, вина, отчаяние… Они не помещаются. От них хочется избавиться. Но невозможно выборочно изгнать «плохие» чувства, а «хорошие» оставить. Они как отара овец: сначала убегает одна, следом другая, а потом все остальные. И через какое-то время чувствуешь себя совершенно пустой. Все помнишь, но ничего не чувствуешь. Через несколько лет такого существования я и сказала медсестрам, что я мертва.

      В школе у Арнхильд отношения с одноклассниками не сложились. Обычная история. Ее не травили, но и не замечали. Она пыталась быть безупречной. Не создавать проблем. Никому. Но чувства никуда не делись. И со временем стали проявляться классические симптомы шизофрении — в виде голосов. Заподозрив неладное, она обратилась к школьной медсестре.

      — Медсестра спросила, не боюсь ли я потолстеть и не боюсь ли ездить в автобусе. Но такими страхами я не страдала. Меня пугало другое: существую ли я на самом деле и принадлежат ли мне мои мысли? А об этом она меня не спросила.

      В своей книге «Завтра я всегда бывала львом» Лаувенг напишет: «Я продолжала вести дневник и писать о себе в третьем лице — “она”. Это приводило меня в смятение. Если “она” — это я, то кто же тогда о “ней” пишет? Разве “она” — это я? Если “она” — это я, то кто же тогда рассказывает обо всех этих “я” и “она”?»

      Тогда появился Капитан. Он стал дописывать фразы в дневнике за Арнхильд. А когда она написала: «Кто это?» — ответил: «Я». И с тех пор взял на себя руководство ее жизнью: сперва отдавал жестокие и беспощадные приказы в голове, а затем материализовался в виде галлюцинации.

      Ледяная принцесса и огненный дракон

      — Мир стал серым. Я утратила себя и рисовала драконов. Золотистых, летящих по ночному небу. Отдельные картины складывались в единое целое, — говорит Арнхильд.

      Представьте себе ледяную принцессу в лиловом платье, которая идет по зимнему лесу с голыми, мертвыми деревьями. Лес полон диких зверей и чудищ, но никто из них не обращает внимания на одинокую принцессу. Следующая картинка — золотой дракон пожирает ледяную принцессу. А затем высиживает большое белое яйцо. Из которого — на следующей картинке — выйдет живая огненно-красная принцесса. И вот эта обновленная принцесса снова идет через тот же лес — на очередной картинке. Но теперь ситуация изменилась в корне: все дикие звери и чудища нападают на нее.

      «На ней уже нет ледяной защиты, она стала живой и ранимой, поэтому ей угрожает большая опасность, ее могут сожрать», — поясняет в своей книге Арнхильд. И продолжает: «Сознание мое было совершенно помраченным, рассудком я ничего не понимала и не могла объяснить, что со мной происходит. Но рисунки с аккуратно проставленными датами, от первого до последнего, рассказывают всю историю. И они свидетельствуют: не осознавая ничего рассудком, я в то же время все понимала».

      Однажды она пришла домой и сказала матери, что надела красное платье и готова идти в лес, что скоро за ней придут Капитан и другие и заберут ее с собой с лес, где железные деревья с алой, как кровь, листвой.

      За ней действительно пришли — врачи и полиция. И увезли в больницу, в закрытое отделение, — это была первая госпитализация. Их будут десятки, добровольных и принудительных, с наручниками, с применением силы, с изоляторами и прогулками на собачьем поводке — ради ее же безопасности, чтобы не сбежала.

      «Правда, они немножечко опоздали, — напишет она позже. — Я уже скрылась в лесу. И очутилась в густой чащобе, и потребовалось много лет, прежде чем я смогла из нее выбраться».

      — Если бы вы сейчас могли обратиться к себе в тот период, когда все это происходило, что бы вы себе сказали? — спрашиваю Арнхильд.

      — Если бы у меня была возможность говорить с собой-ребенком, то я бы сказала: «Это не твоя вина». Потому что я всерьез думала, что виновата в смерти отца. «Это не твоя вина, и ты должна сказать маме, что ты чувствуешь, потому что она не может этого знать». Если бы я говорила с собой-подростком, на тот момент уже больной, то я бы сказала так: «Да, сейчас ты больна, но все будет намного лучше. И ты себе сейчас даже и представить не можешь, насколько все будет здорово. У тебя будет столько радости, только подожди пару лет, не убивай себя, все будет хорошо».

      Когда слова теряют силу

      Кто станет слушать шизофреника? Даже если он говорит обычные, вполне нормальные вещи? Если он чего-то хочет или не хочет, это трактуется как проявление болезни. Если сердится, в карточке отметят: «агрессивен» — и увеличат дозу медикаментов. Если проявляет какую-то активность, в журнале запишут: «пытается привлечь к себе внимание». Как будто здоровый человек не пытается привлекать к себе внимание! Психически больной теряет право на собственную речь и желания, зачастую в нем просто не видят осмысленного существа, а если он пытается доказать обратное, все его доказательства оборачиваются против него и воспринимаются персоналом как обострение.

      — Нас было двое: она, сиделка, и я, пациентка, — вспоминает Арнхильд. — И мы поспорили: цитрусовый ли фрукт апельсин. Я утверждала, что да, а она считала, что цитрусовые — только лимоны. Объявив, что хочу взять словарь и проверить, я направилась к полке. Не знаю, что так напугало сиделку, но она нажала тревожную кнопку, и примчалось подкрепление. Я пыталась объяснить, что хотела только взять книгу, но она заявила, что я хотела добраться до лампочки, чтобы разбить ее и порезаться. Меня не стали слушать и потащили волоком из комнаты. Тут я разозлилась, и мое поведение стало «безобразным и демонстративным», что ни к чему не привело — санитаров было много, и меня доставили в изолятор. Матрас, четыре белые стены, зеленый бетонный пол. И я — апельсиновая мученица, пострадавшая за право апельсина называться цитрусовым.

      За иронией скрывается горечь. «Мои слова теперь не имеют никакого значения, для всех я в первую очередь больная шизофреничка. Когда слова теряют смысл и превращаются в симптомы, чувствуешь себя совсем одинокой и беспомощной», — напишет позже Лаувенг.

      Еще до болезни Арнхильд мечтала стать психологом. Она неплохо училась, и никто бы не стал сомневаться в ее выборе. Но когда, уже заболев, в моменты ремиссии она заговаривала о своей мечте, в этом тоже видели симптом, и врачи объясняли это тем, что она идентифицирует себя с собственным психотерапевтом и просто хочет «стать им».

      Человек-симптом. Человек, от которого всегда ожидают, что он будет крушить посуду, лампочки и резать себя осколками. Внутри которого не предполагают мечты, боли, надежды, обиды, отчаяния. Которому отказано во всем человеческом, как будто болезнь раз и навсегда вытравила все, что свойственно обычным людям. Он, конечно, «первый начал», но отныне общество признает за ним только одну роль — роль сумасшедшего, каждый вдох и выдох которого автоматически становится подтверждением его ненормальности.

      — Во мне на тот момент так мало оставалось от здоровой, нормальной Арнхильд, от того, что было мною самой, а не болезнью, что каждая мелочь приобретала колоссальное значение, — говорит она.

      Чтобы вернуться к жизни, ей нужно было отыскать, собрать саму себя по частям. Как и положено в сказках, на своем пути она встречала разных персонажей — добрых, которые «разрешали быть не только пациенткой, но и человеком», и злых, которые мучили ее морально и физически, полагая, что сумасшедшему человеку уже все равно повредить невозможно, настолько он уже поврежден болезнью.

      Был санитар, который обсуждал с ней новости и никогда не применял силу сверх необходимого. И другой — спортсмен, позволявший Арнхильд гулять без поводка: он просто догонял ее всякий раз, когда она решала бежать, и, как ни в чем не бывало, продолжал разговор. Были психотерапевты, которые умели ждать, пока сама Арнхильд дозреет и найдет нужные слова. И была мама, которая не отключала обогрев водяного матраса в комнате дочки, хотя та уже год лежала в больнице без надежды на выписку. Однажды, когда Арнхильд всего на несколько часов отпустили домой и посоветовали маме убрать на это время все бьющиеся предметы, мама поставила на стол фамильный сервиз. Самый красивый, тонкого фарфора. А ведь она видела не раз, как молниеносно ее дочь бьет посуду и режет себе руки. Чашки на столе говорили о доверии. Они говорили: «Здесь, дома, ты не пациентка с диагнозом ”шизофрения”, здесь ты — Арнхильд».

      — Означает ли это, что достаточно хорошо относиться к психиатрическому пациенту, чтобы он исцелился? Можно ли сказать, что во многом болезнь — следствие ярлыка, который получает пациент? — спрашиваю у Арнхильд.

      — Конечно, нет, но отношение, позволяющее пациенту сохранить остатки самоуважения, дает надежду. Болезнь реальна — я вырывала себе волосы, я пыталась себя убить, и все это было по-настоящему. Но в то же время диагноз — это только способ объяснить, назвать то, что выходит за понятие социальной нормы. Это не данность, а, напротив, условность, которую придумали люди, и она может быть явлением временным или вообще ошибочным.

      Чашку можно склеить

      Однажды на занятиях по арт-терапии Арнхильд разрисовывала собственноручно изготовленную чашку — это был подарок на Рождество. Вдруг чашка выскользнула у нее из рук и разбилась. Пациентка замерла с осколками в руках, но на этот раз не порезала себя, а попросила забрать у нее осколки, потому что ей нужно подумать. Чашку удалось склеить, а для того чтобы не было заметно швов, Арнхильд вылепила двух кошек вокруг чашки.

      — Она не стала такой же, какой я ее задумывала. Это была уже совсем другая чашка. Но она была не хуже. И до сих пор она с карандашами стоит у меня на столе.

      Чаще всего у Арнхильд спрашивают: как же она умудрилась выздороветь? Что делала? Как конкретно лечилась?

      Читая ее книги, я понимаю, что на односложный ответ рассчитывать не приходится. Она испытала на себе все возможные методы и приемы, но что конкретно помогало, а что мешало, неясно. Но ответ все же есть, пусть не в виде рецепта, но виде направления, проблеска. Путь кажется почти непроходимым, чаще всего человек попадает в воронку — чем сильнее социум изгоняет больного, закрепляя за ним роль сумасшедшего, тем больше он обречен играть эту роль. Все дальше уходит смысл симптома, тает содержание душевной жизни, от человека остается знак безумия. Зацепиться можно лишь за невероятную, упрямую надежду. Надежду вернуться к себе и к тем, кто в тебя еще верит.

      — Когда я в последний раз попала в закрытое отделение, я еще не догадывалась, что он будет последним, — вспоминает Арнхильд. — Я думала: это конец. Перед этим все шло у меня неплохо: я поступила на работу с неполным рабочим днем, прекратила прием медикаментов. И вот снова оказалась привязанной ремнями к кровати. Тогда мне хотелось все бросить и умереть: что бы я ни делала, ничего не помогало, голоса возвращались, и с хаосом могли справиться только ремни. Но это было в последний раз.

      Очень сложно надеяться в безнадежной ситуации. Гораздо проще принять все как есть, перестать желать невозможного, чтобы не сталкиваться с мучительным разочарованием.

      — Для реалистичного плана не требуется надежды, — объясняет Арнхильд. — Она нужна тогда, когда нет никакой возможности. Мне говорили: твоя болезнь — это навсегда, тебе никогда не стать психологом, твоя задача — просто научиться жить со своими симптомами, самостоятельно себя обслуживать. Но такая жизнь меня не вдохновляла. Постоянная фокусировка на безнадежности моего положения наносила только вред. Поэтому мне так хочется дать надежду другим.

      — Ваша история действительно вселяет надежду. Но означает ли это, что от шизофрении действительно можно вылечиться?

      — Кто-то излечивается от рака, кто-то может прожить с этой болезнью достаточно долго. А кто-то быстро умирает. Так же обстоит дело и с шизофренией. Но все, кто хочет надеяться, имеют на это право, независимо от того, насколько реалистична их надежда. Сегодня легко говорить: «Я несла в себе возможность выздороветь». Но ведь в это мало кто верил, когда я сидела в изоляторе и объедала обои со стен.

      — Что вы приобрели благодаря болезни?

      — Я думаю, что стала более смиренной, спокойной. Я очень во многом не уверена. Если бы не было болезни и моя жизнь шла бы по накатанной, как у всех, — университет, специализация психолога, карьера… думаю, я могла бы стать высокомерной. Но сейчас я очень скромная, так как знаю, что жизнь может быть очень и очень сложной. А еще я сейчас очень любопытна. Мне всегда интересно, в чем заключается история человека и что его заставляет прийти к психологу. Да, я могу отреагировать на то, что ты говоришь, но мне интересно другое — почему ты это говоришь? В чем твоя история? Какова твоя жизнь?

      Принц, две собаки и черный квадрат

      Возвращение к нормальной жизни Арнхильд сравнивает с попыткой вскочить на ходу в автобус. Выпасть из автобуса гораздо проще. Даже в Норвегии, где пациент с психиатрическим диагнозом имеет больше возможностей восстановиться, чем в России, существует дискриминация. Сложно устроиться на работу. Сложно поверить в себя. Слишком большой кусок жизни утрачен. Пациент хорошо научился болеть, но почти совсем не умеет жить.

      — Одна из моих психотерапевтов мне сказала, что с моим диагнозом и моей историей болезни толщиной с телефонный справочник Осло потребуется время, чтобы люди поверили, что я выздоровела.

      Я думаю о том, что это тоже сценарий сказки: спящая царевна просыпается после десяти лет глубокого сна, и жизнь начинается заново. С чистого листа.

      — Нет, у меня нет чистого листа, — говорит Арнхильд. — Однажды в изоляторе мне замотали руки бинтами, чтобы я не поранила себя. Один из санитаров нарушил запрет — со мной нельзя было разговаривать — и положил передо мной белый лист, посреди которого нарисовал черный квадрат. Я сначала не хотела рисовать, но все-таки взяла краски. Это было трудно, руки же у меня были перебинтованы. Зажимая ладонями кисть, я разрисовала лист цветными кругами и треугольниками. Когда я закончила, весь лист был покрыт цветными фигурами. «Смотри, я испортил тебе лист этим квадратом, — сказал санитар. — Он по-прежнему тут, но ты нарисовала узор, и этот квадрат стал частью узора. Он перестал быть безобразным и ничего больше не разрушает. Тебе ничего не мешает сделать то же самое со своей жизнью».

      — Как сегодня выглядит ваш обычный день? — спрашиваю я у Арнхильд.

      — О, у меня не бывает теперь обычных дней. Потому что я много путешествую, пишу докторскую — это вопрос года или двух. Я много работаю. Но, разумеется, я знаю, как выглядит обычная, более спокойная жизнь, когда выгуливаешь собак, проводишь время с семьей, готовишь еду. И я, разумеется, все это тоже стараюсь делать. Но я должна торопиться, потому что я очень многое пропустила. Вот спросят меня, где я была во время похорон короля Улафа, — а я в это время была в изоляторе. И войны в заливе я не видела. И Олимпийские игры пропустила. Перечислять можно долго. И я не остановлюсь, потому что люблю все то, что делаю. Но порой мне нужен отдых. Просто побыть дома, заняться своими исследованиями, прочитать книгу, выгулять собак… Мне необходимо побыть в одиночестве. А уже после этого я могу объехать весь мир.

      — Вы говорите об уединении, а что касается одиночества — как удается с ним справляться?

      — Раньше я была очень одиноким человеком. Быть психически больным означает быть одиноким. Есть только личный опыт, и нет как таковой связи с миром, нет возможности участвовать в жизни общества. Система замкнута. И мой мир был совершенно одиноким. Разумеется, у меня не было друзей, я была все время одна. И поначалу было трудной задачей «навести мосты», завести друзей. Потому что я думала о себе как о плохом человеке, которому никто не захочет быть другом. Но стоило мне перестать думать о себе плохо, как я встретила невероятных людей. Поэтому я не могу сейчас сказать о себе, что я одинока.

      — Вам довольно много помогали психологи и были в каком-то смысле близкими людьми. А если представить, что вы могли бы попасть на прием к любому психологу всех времен, кого бы вы выбрали?

      — Ой, я сейчас совсем не хочу на терапию! Конечно, я бы хотела попасть к Юнгу, Фрейду или к кому-нибудь такого же плана. Но на самом деле неважно, насколько знаменит твой психотерапевт, взаимоотношения — вот то, что намного важнее. Все дело в индивидуальном подходе и коммуникации.

      И это, похоже, один из ключевых маркеров пути. Архильд все время вспоминает не формальные техники, а моменты, когда коммуникация случалась, — чашку, рисунок, маму.

      — Когда вы болели, у вас была мечта выздороветь. Она исполнилась. А о чем мечтаете сейчас?

      — Есть идея школы для людей с психическими расстройствами. И моя докторская — об этом проекте. Я бы очень хотела, чтобы такая школа была и в Норвегии. И, безусловно, я хочу, чтобы психология была лучше во многих странах. Я впервые в России, но я была долгое время в Польше, и я видела, что во многих странах нет нормальной психологической помощи. Даже в Норвегии очень много используется бихевиоральной терапии и медикаментозного лечения. А способов помочь намного больше. А еще в Норвегии мы очень субъективны: «Ты — хороший, а ты — недостаточно хороший». А нам бы следовало просто быть чуть-чуть добрее друг к другу.

      — Есть у вас какое-то правило в жизни, которому вы следуете?

      — Сейчас попробую сформулировать… Наверное, так: «Иди, если ты на самом деле хочешь, даже если не уверен. Просто подумай об этом позже».

      — У вас есть две собаки… Хотели бы вы иметь семью, детей?

      — Да, у меня две прекрасные собаки, Рокки и Фокси. И я бы, конечно, хотела иметь детей. Но сначала мне нужно встретить своего принца. Это, может быть, звучит наивно, но ведь с 16 до 26 лет я была очень больна и понятия не имела, что такое флирт. Мне следовало бы пройти курсы флирта, — смеется Арнхильд. — Так что да, до сих пор я жду принца на белом коне.

      У Арнхильд длинные каштановые волосы. Но на прежних снимках, которые были сделаны после болезни и размещены в соцсетях, ее волосы огненно-рыжие. Как у той принцессы на ее детских рисунках, огненно-красной. Которая живой вышла из золотистого дракона.

      expert.ru