Вадим руднев характеры и расстройства личности

Рецензия на книгу «Характеры и расстройства личности» — Вадим Руднев

Книга теоретическая, по психоанализу, автор во многом придерживается воззрений Фрейда, но ссылается и на многих других (современных и классических) психологов, исследователей, философов, писателей. При этом творчество отдельных писателей он препарирует ради приведения примеров на теоретические выкладки. Гай Валерий Катулл, Салтыков-Щедрин, Игорь Северянин, Юрий Олеша, Владимир Сорокин – все они разбираются по строчкам, в которых можно усмотреть явные психологические отклонения как у авторов, так и у их героев. И выясняется иногда, что «…в конфликте между Онегиным и Татьяной изображён типичный конфликт обсессивного невротика и истерички». (Не удивляет поэтому, что Д. Писарева автор упоминает с бОльшим уважением, чем В. Белинского.)

Вадим Руднев придерживается классификации людей на шесть типов: сангвиников (циклоидов), эпилептоидов, психастеников, истериков, ананкастов и шизоидов. У каждого человека более выражена какая-то одна или несколько направленностей личности, но бывает такая углублённость в заданном собственной психофизиологией «направлении», что получается уже отклонение. (Иногда, как в примерах с писателями, вполне продуктивное.) Руднев – тот же человек, что написал умный, интересный и смешной « Словарь культуры XX века». Ему можно доверять!;) Пишет он увлекательно, в лучших традициях современных культурологов, когда теоретический текст читается так же интересно и приятно, как художественный. И при этом пишет добросовестно: во вступительном слове благодарит «своих наставников и коллег в психологии», с которыми он советовался в процессе работы. И при этом пишет очень доброжелательно! Его коронное «Я желаю всем счастья», предваряющее книгу, – это просто нечто! Невольно представляешь это же обращение к читателю в трудах классических мыслителей…:) Эй, невозможное.

Некоторые фразы, в контексте выглядящие до будничности логично, внезапно радуют своей суровой афористичностью: «Жизнь это цепь ошибочных действий, обусловленных конституционально», «язык в принципе – это невротическое явление», «психически больной – это воплощение того, к чему может привести привычка понимать вещи всерьёз». За подробными объяснениями – в текст!;)

Другие фразы не содержат в себе «шокирующих откровений», однако читателя заставляют взгрустнуть открывающиеся за ними перспективы, например: «Если депрессия не длится у человека всю жизнь, то после её окончания с необходимостью следует подъём, некое возрождение, воскресение к новой жизни» (ничего особенного, если бы не восхитительно-жестокое уточнение!). Или: «…настоящий бред, то есть такое положение вещей в сознании, когда картина мира, которую это сознание продуцирует, фундаментально не соответствует картине мира того социума, в котором он находится» (ну вы поняли).

Третьи фразы, наоборот, вызывают улыбку уже самим своим построением: «…всё заключается в различии между значениями выражений «мне кажется» и «я убеждён». И мне кажется, что в данном случае их различие не существенно…».;)

Как и всегда при столкновениях с психоанализом – с какими-то выкладками можно не соглашаться (это ж не точная наука), но всё же брать на вооружение: при некоторой эстетической неприглядности, механизмы психики описываются фрейдистами довольно точно. Думаю, эту книгу можно читать как минимум тремя способами:

– если интересуешься психоанализом, то всё подряд;

– если пытаешься разобраться в себе, то выясняешь для начала свой тип характера – и читаешь только то, что касается тебя, ведь остальное не особо близко и интересно;

– если интересуешься психологией автора или каким-то конкретным автором, то читаешь приложения с анализом литературных произведений.

Можно также увлекаться всем вышеперечисленным, но забросить книгу на середине – такие случаи я рассматривать не стала.:)) Интересующимся прежде всего современной культурой обязательно советую прочитать завершающие книгу Приложения о метафизике рекламы! Руднев очень инетересно и доходчиво объясняет, на какие группы людей рассчитана какая реклама, и какими способами рекламщики добиваются нашего внимания. Кто не читал Барта , Лакана, Проппа, Лосева, Лотмана, но нападёт на эту книгу, – тот увидит здесь целый новый, увлекательный и неожиданный мир современных гуманитарных наук. Кто же читал – тому будет интересно увидеть, как разрабатываются и сочетаются друг с другом идеи этих авторов в работе Руднева. Приверженцам академического литературоведения или тем, кого вообще подобные дела не занимают, – наверное, покажется слишком дерзко или слишком занудно. По-моему, Руднев – один из лучших ныне живущих отечественных исследователей.

recensent.ru

Вадим руднев характеры и расстройства личности

Вадим Руднев. Характеры и расстройства личности

ISBN: 5-86375-045-6
Издатель: Независимая фирма «Класс»
Год издания: 2002
Страниц: 272

Патография — область на границе психологии, психиатрии, с одной стороны, и лингвистики, литературоведения и психолингвистики, с другой.
Близка психоаналитическому взгляду на литературу.
Изучает художественное творчество с точки зрения выраженности в нем патологических черт личности (автора). (Википедия)
Книга посвящена осмыслению системы человеческих характеров, механизмов защиты и личностных расстройств, рассматриваемых, в частности, через призму художественного дискурса.
Одна из основных мыслей книги заключается в том, что между конкретным Я (с присущим ему характером) и реальностью встает основной свойственный этому характеру механизм защиты, который, искажая реальность, тем самым приспосабливает ее к воспринимающей ее личности. Следы этих искажений и приспособлений обнаруживаются как в бытовом поведении, так и в художественных текстах, в стилистической ткани которых можно найти соответствующие характерологические сигналы.
В книге исследуются такие личностные расстройства и психопатологические феномены, как депрессия, паранойя, галлюцинации, персекуторный бред и бред величия.
Новизна авторской позиции заключается, в частности, в том, что он выделяет и анализирует сугубо психотические механизмы защиты — экстраекцию и экстраективную идентификацию, — проявляющиеся соответственно на параноидной (бредово-галлюцинаторный комплекс) и парафренной (бред величия) стадиях шизофренического процесса.
Книга В. П. Руднева сочетает в себе психологический и философский анализ с увлекательностью изложения, прозрачностью стиля и живым литературным языком.
Книга будет интересна психологам и психотерапевтам, философам, филологам, культурологам, самому широкому кругу интеллектуальных читателей.

«Каждый человек воспринимает реальность по-своему. Прежде всего, это зависит от того, какой психической конституцией (характером) он обладает. Наиболее простой пример того, что мы имеем в виду: человеку с депрессивным характером мир будет видеться как непоправимо плохой, он будет смотреть на него через «серые очки». И наоборот. человеку с приподнятым, гипоманикальным характером мир будет казаться очень хорошим, праздничным, он будет смотреть на него через «розовые очки». Однако характеров много, и каждый из них строит свою модель взаимоотношений с реальностью. Но у каждой такой характерологической модели всегда есть два параметра: модальность и механизм защиты.» Это отрывок из великолепной книги В.П.Руднева «Хaрактеры и расстройства личности.
СОДЕРЖАНИЕ
Часть 1. ПАТОГРАФИЯ ХАРАКТЕРА
Глава 1. МОДАЛЬНОСТИ, ХАРАКТЕРЫ И МЕХАНИЗМЫ ЖИЗНИ
Глава 2. ПОЭТИКА НАВЯЗЧИВОСТИ
Глава 3. АПОЛОГИЯ ИСТЕРИИ
Глава 4. ЭПИЛЕПТОИДНЫЙ ДИСКУРС
Часть 2. МЕТАПСИХОЛОГИЯ ЛИЧНОСТНЫХ РАССТРОЙСТВ
Глава 5. АНАЛИЗ ДЕПРЕССИИ
Глава 6. ЯЗЫК ПАРАНОЙИ
Глава 7. ФЕНОМЕНОЛОГИЯ ГАЛЛЮЦИНАЦИЙ
Глава 8. БРЕД ВЕЛИЧИЯ
Приложение. МЕТАФИЗИКА РЕКЛАМЫ
По теме:
Карл Леонгард. Акцентуированные личности

Читаем на одном дыхании.

Словарь культуры XX века

Постмодернистский словарь гуманитарных идей ХХ века.«Словарь культуры XX века» известного…

Арийская медицина. Путь к бессмертию

В книге «Арийская медицина» палеоантрополога Александра Белова рассказывается о…

Здоровье и долголетие. Исцеляющие методы В.В. Караваева

В книге читатель найдет увлекательный рассказ о тайне исцеления, которой владел Виталий…

Аллергия. Как ее победить

Простые и эффективные методы держать аллергию под контролем. Аллергия — заболевание…

Кодекс самурая. Запретная книга Силы

Сила сама по себе ни плохо, ни хорошо, важно для каких целей она используется. Так говорится…

Советы специалиста. Здоровье руководителя — формула успеха

Рассмотрен ряд концептуальных подходов к сохранению профессионального здоровья руководителя.

5 языков любви

Знания этих 5 языков любви помогут вам наладить отношения в семье и даже спасти уже разрушающийся…

«Алхимик» совсем не похож на «Чайку Джонатана» или «Иллюзии» Ричарда Баха…

Одиннадцать минут

Мария разочаровалась в любви и сексе, и образ двух влюбленных, слившихся душой и телом в…

Подсознание может все

В уединении средь лесов канадской провинции Британская Колумбия автор 3 года размышлял…

Легкий способ бросить курить

Книга может помочь бросить вам курить. Здесь нет шокотерапии, у автора для вас исключительно…

m.log-in.ru

Вадим Руднев

Вадим Руднев. Книги по философии, семиотике, психологии

«Словарь безумия» (2005)

«Логика бреда» (2015)

«Философия языка и семиотика безумия. Избранные работы» (2008)

«Характеры и расстройства личности. Патография и метапсихология» (2002)

«Полифоническое тело. Реальность и шизофрения в культуре XX века» (2010)

«Реальность как ошибка» (2011)

«Прочь от реальности: Исследования по философии текста» (2000)

«Морфология реальности: Исследование по философии текста» (1996)

Вадим Петрович Руднев — российский семиотик, лингвист, филолог, культуролог и философ. Окончил филологический факультет Тартуского университета по специальности «русский язык и литература». Ученик Ю. М. Лотмана. Доктор филологических наук по специальности «Теория языкознания, социолингвистика, психолингвистика». С 2005 года является профессором Института психоанализа и главным научным сотрудником сектора «Языки культур» Федерального государственного научно-исследовательского учреждения «Российский институт культурологии».

1. «Словарь безумия»

«Словарь безумия», написанный российским философом, автором ставшего интеллектуальным бестселлером «Энциклопедического словаря XX века», посвящен всестороннему освещению самых разных аспектов человеческого безумия — истерии, фобии, обсессии, депрессии, паранойе, шизофрении. Он подробно затрагивает такие проблемы, как этиология бреда и галлюцинаций, сновидения, субличности, деперсонализация; проблему человеческого характера; взаимодействие с идеей безумия таких общефилософских категорий, как язык, время, пространство, реальность, любовь. Психологической интерпретации подвергаются повседневные объекты — футбол, деньги, реклама, грибы. Безумие рассматривается в широком контексте человеческой культуры, от которой оно неотделимо.

В «Словаре безумия» применяются самые разные подходы и методы: клиническая и экзистенциальная психиатрия, классический психоанализ, характерология, аналитическая психология К.Г. Юнга, трансперсональная психология С. Грофа, аналитическая философия Л. Витгенштейна, теория речевых актов, семантика возможных миров, структурная лингвистика и поэтика.

Книга будет интересна не только психологам, психиатрам, философам, психотерапевтам, культурологам, но и всем интеллектуальным читателям, интересующимся проблемами человеческой личности, а также всем любителям интерактивного гипертекста.

Книга известного российского философа и психолога Вадима Руднева посвящена осмыслению вопросов, связанных с построением логики бредовых представлений с позиций философии обыденного языка и психосемиотики, междисциплинарного подхода, который автор книги давно разрабатывает в своих исследованиях. Автор вводит ряд новых концептов, таких, как бессознательная наррация, согласованный бред и подлинный бред. Бессознательная наррация — это повествование, которое разворачивается помимо сознания его автора. Согласованный бред — это та реальность, в которой мы живем. Подлинный бред — это не просто бред шизофреника, а некое особое и, как правило, креативное состояние человеческой психики. Книга написана живым, увлекательным языком. Она будет интересна и полезна не только психологам, философам и культурологам, но и всем читателям, для которых актуальны вопросы развития человеческого интеллекта.

3. «Философия языка и семиотика безумия. Избранные работы»

Настоящая книга представляет собой монографию по психосемиотике — междисциплинарной науке, включающей в себя психоанализ, аналитическую философию, теоретическую поэтику, семиотику, мотивный анализ — которая разрабатывается В. Рудневым на протяжении последнего десятилетия. Суть авторского подхода состоит в философском анализе таких психических расстройств, как депрессия, невроз навязчивых состояний, паранойя, шизофрения и их составляющих: педантизма и магии, бреда преследования и величия, галлюцинаций. Своеобразие его заключается в том, что в каждом психическом расстройстве автор видит некую креативную силу, которая позволяет человеку, выпавшему из повседневной нормы, создавать совершенные произведения искусства и совершать гениальные открытия. В частности, в книге анализируются художественные произведения, написанные под влиянием той или иной психической болезни. С присущей ему провокативностью автор заявляет, что болен не человек, а текст.

Книга будет интересна психологам, философам, культурологам, филологам — всем, кто интересуется загадками человеческого сознания.

4. «Характеры и расстройства личности. Патография и метапсихология»

Книга посвящена осмыслению системы человеческих характеров, механизмов защиты и личностных расстройств, рассматриваемых, в частности, через призму художественного дискурса. Одна из основных мыслей книги заключается в том, что между конкретным Я (с присущим ему характером) и реальностью встает основной свойственный этому характеру механизм защиты, который, искажая реальность, тем самым приспосабливает ее к воспринимающей ее личности. Следы этих искажений и приспособлений обнаруживаются как в бытовом поведении, так и в художественных текстах, в стилистической ткани которых можно найти соответствующие характерологические сигналы. В книге исследуются такие личностные расстройства и психопатологические феномены, как депрессия, паранойя, галлюцинации, персекуторный бред и бред величия. Новизна авторской позиции заключается, в частности, в том, что он выделяет и анализирует сугубо психотические механизмы защиты — экстраекцию и экстраективную идентификацию, — проявляющиеся соответственно на параноидной (бредово-галлюцинаторный комплекс) и парафренной (бред величия) стадиях шизофренического процесса. Книга В.П. Руднева сочетает в себе психологический и философский анализ с увлекательностью изложения, прозрачностью стиля и живым литературным языком. Книга будет интересна психологам и психотерапевтам, философам, филологам, культурологам, самому широкому кругу интеллектуальных читателей.

5. «Полифоническое тело. Реальность и шизофрения в культуре XX века»

Для того чтобы что-то делать, как-то действовать в мире, человеку необходимо тело. Плотнику нужны руки, чтобы строгать доску, дровосеку нужны руки и топор, а также ноги, чтобы опираться на них — тогда он сможет рубить.

Но согласно учению Гурджиева человек в принципе ничего не может делать. Он начинает делать одно, бросает, начинает другое и т. д. Человек не может ничего делать по той простой причине, что человек, по Гурджиеву, является «спящей машиной» (бодрствование человека — лишь иллюзия подлинного бодрствования). А раз человек все время спит, то — что же он может делать?! Итак, тело человеку служит для того, чтобы совершать какие-то поступки. Человек переходит улицу. Пьяные матросы дерутся. Человек строит дом. Профессор читает лекцию. Но это все иллюзия!

6. «Реальность как ошибка»

Представим себе берег реки, на берегу пасутся дикие кабаны. Светит солнце, лес шумит от порывов ветра и так далее. По нашему мнению, это не является картиной реальности, пока в нее не введен наблюдатель — человек. Реальность — свойство человеческого мышления. Понятие реальности придумано человеком, причем высокоорганизованным человеком, различающим имена (берег, река, кабаны, ветер) и предикаты (пастись, течь, светить, шуметь).

Более того: чтобы можно было сформулировать человеческую идею реальности как внешнего мира, нужно, чтобы в языке существовали пропозициональные установки. Он видит, как на берегу реки пасутся дикие кабаны. Понятие реальности, таким образом, это результат занимающего многие тысячелетия процесса развития языка. Реальность, таким образом, — это в принципе языковое явление, результат постепенного соглашения между людьми, которое развивалось на протяжении многих тысячелетий.

7. «Прочь от реальности: Исследования по философии текста»

Книга русского философа Вадима Руднева посвящена междисциплинарному исследованию того, как реальное в нашей жизни соотносится с воображаемым. Автор анализирует здесь такие понятия, как текст, сюжет, реальность, реализм, травма, психоз, шизофрения. Трудно сказать, по какой специальности написана эта книга: в ней затрагиваются такие сферы, как аналитическая философия, логическая семантика, психоанализ, клиническая характерология и психиатрия, структурная поэтика, теоретическая лингвистика, семиотика, теория речевых актов. Книга является фундаментальным и во многом революционным исследованием и в то же время увлекательным интеллектуальным чтением.

8. «Морфология реальности: Исследование по философии текста»

Яркое междисциплинарное исследование, посвященное анализу ключевых понятий культуры XX века: время, пространство, модальность, событие, катастрофа, сновидение, реальность, текст. В книге исследуются произведения Борхеса, Кафки, Булгакова, Акутагавы, Т. Манна, М. Фриша, классический детектив и русская литература XIX века. Автор доказывает, что в искусстве никогда не существовало такого направления, как реализм.

К книге приложен трактат «Исследование экстремального опыта», в котором анализу подвергается сознание читателя-убийцы. В книге используются методы структурной лингвистики и поэтики, логической семантики и прагматики, аналитической философии и психологии личности. Все эти подходы интегрируются в оригинальной исследовательской парадигме, называемой автором «философией текста».

ai-news.ru

Книга Ваша квартира М. Маргулис

Библиотека студента

Характеры и расстройства личности. Патография и метапсихология Руднев

Все три фрагмента взяты из дневниковых записей, то есть того типа дискурса, который наиболее непосредственно отражает душевную жизнь автора этих записей. В чем смысл прививания ребенкупсихотической реальности? Примерно в это же время или чуть раньше анна фрейдписала, что внушение маленьким детям отрицания реальности (составляющего,согласно фрейду, существо психоза) чрезвычайно часто встречается вродительской практике, когда, например, маленькому ребенку говорят ну,ты стал совсем взрослый, такой же большой и умный, как папа анна фрейд1998). Он писал числа такая важная часть природы! И рост и действие все число.

Исходя из фундаментального принципаструктурного психоанализа лакана, в соответствии с которым любоепатопсихологическое содержание проявляется прежде всего в речи пациента лакан1994, можно предположить, что обсессивность, понимаемая по преимуществу какобсессивная речь (или более широко как обсессивное речевое действие), имеетопределенные устойчивые особенности. Уже исходя из работ фрейда и брейера обистерии, можно с уверенностью говорить, что основным (доминантным) видом защитыэго для истерика является истерик вытесняет травмув бессознательное и замещает ее конверсионным псевдосоматическим симптомом(замещение, по-видимому, выступает неким универсальным ананкаст замещает травму навязчивымдействием, которое повторяется бесконечное число раз, осуществляя защитныймеханизм тальных мыслей и поступков в некойгерметической магической среде, пригодной для отправления ритуалов и другихоккультных действий например в ситуации заговора или заклинания, когда субъект выходитна некое отграниченное открытое пространство (чистое поле) и,изолируясь от повседневной жизни и используя технику навязчивого повторения,произносит определенное число раз предусмотренные ритуальные формулы (подробнооб обсессивном механизме заговоров и заклинаний см. Принеся эту жертву, он обращает свою силу,храбрость и ум на службу этому более удачливому любовнику и делает все, что вего силах, чтобы помочь ему добиться цели.

Как же соотносятся истерик и ананкаст сдругими модальностями? Например, с эпистемической? Они соотносятся чрезвычайноинтересным образом. Другими словами, сюжет трагедии эдипа обусловлен, по нашему мнению, тем, что в языке предложения эдип женился на иокасте и эдип женился на своей матери для эдипа (до развязки) обладают разным истинностным значением (первое рассматривается как истинное, второе как ложное). Новизна авторскойпозиции заключается, в частности, в том, что он выделяет и анализирует сугубо психотическиемеханизмы защиты экстраекцию и экстраективную идентификацию, проявляющиесясоответственно на параноидной (бредово-галлюцинаторный комплекс) и парафренной(бред величия) стадиях шизофренического процесса. Если выделить одну наиболее фундаментальную черту обсессивного стиля, то таковой чертой оказывается характерное амбивалентное сочетание гиперрационализма и мистицизма, то есть, с одной стороны, аккуратность и педантичность, а с другой магия, ритуалы, всемогущество мысли.

В п руднев характеры и расстройства личности Характеры и расстройства личности. Руднев в п характеры и расстройства личности патография и

gibe.remont-rost.ru

Нормы нет. Реальности тоже. Зато есть истерия. Шизофрения. Психосемиотика. Нормопатия. Шизотипическое расстройство личности. Киберсознание. Что век грядущий нам готовит?

Популярность настигла Вадима Руднева в 1997 году, когда вышел его «Словарь культуры ХХ века», ставший уже знаковым, если не сказать классическим.

Словарь так и остался самой известной работой Руднева, хотя книг с тех пор автор успел выпустить множество. Чуть ли не по одной в год, а то и больше.

Это и вышедшая еще до словаря «Морфология реальности: Исследование по философии текста» (1996), и «Прочь от реальности: Исследования по философии текста — II» (2000), «Винни-Пух и философия обыденного языка» (тоже три издания: 1994, 1996, 2000), «Метафизика футбола: Исследования по философии текста и патографии» (2001), «Характеры и расстройства личности: Патография и метапсихология» и биография Витгенштейна «Божественный Людвиг» (обе — 2002), «Тайна Курочки Рябы: Безумие и успех в культуре» (2003), «Диалог с безумием» (2005)…

Словарь между тем выдержал три издания (1997, 1999, 2009) — и, похоже, совершенно вытеснил из массового восприятия, кто таков его автор сам по себе и чем он занимается. А кто он, в самом деле, такой: лингвист? Филолог? Исследователь культуры? Семиотик, как его часто называют? Может быть, теоретик безумия? Это и попыталась выяснить корреспондент «Часкора» Ольга Балла.

— Вадим Петрович, как вообще строилась ваша интеллектуальная биография?
— Я начинал как стиховед — занимался метрикой, потом перешел к математической логике, затем — к фундаментальной философии, а после этого познакомился с профессором Бурно, психиатром, и попытался соединить аналитическую философию с психопатологией.

— Как в вас уживаются все эти специалисты в разных областях? Не конфликтуют ли? Кто среди них главный?
— Философ, конечно. Лингвист я только формально, хотя прослушал очень хорошие курсы в университете и защитил диссертацию по общему языкознанию. Моя родная специальность — лингвистическая философия: ранний Витгенштейн, «Логико-философский трактат»…

А вообще я ученик Юрия Михайловича Лотмана, и мне еще в Тартуском университете, а позже и в Москве, была задана междисциплинарная парадигма. Поэтому все эти специалисты прекрасно во мне уживаются и помогают друг другу.

Что касается словаря, это какая-то досадная книга, которую я писал ради денег, которая почему-то понравилась людям. И за которую мне отчасти стыдно: она, в общем, довольно личная. В новом издании я некоторые — наиболее личные — статьи убрал. Переиздавать ее больше не буду.

Культура как предмет моих занятий — это побочный продукт. Я вообще против слов «культура» и «культурология». Я занимаюсь философией.

— Вы против слова «культура». Но каким словом вы бы описали то целое, которое исследуете и по которому как-никак выпускаете уже третье издание словаря?
— Я бы назвал это развитием мысли.

— Даже если это не мысль, а, скажем, чувство?
— Чувство — тоже мысль. Как говорил Витгенштейн, «мысль есть осмысленное высказывание». Мысль первичнее чувства, если оно выражается.

— Что дает для понимания культуры предложенный вами взгляд на нее?
— Он позволяет рассмотреть мир с точки зрения познающего сознания — для этого я несколько лет назад придумал термин «психосемиотика». Я вообще не верю, что реальный мир существует вне познающего его сознания.

— Занимаетесь ли вы как исследователь культурой в становлении — тем, что происходит после ХХ века?
— Только в свете психопатологии. В советское время психолог и психиатр Снежневский придумал выражение «малопрогредиентная шизофрения», которым пользовались при посадке в больницу диссидентов.

Сейчас этот термин отменили и говорят о «шизотипическом расстройстве личности» или «полифоническом характере». Так вот, этот полифонический характер, где, как осколки, связываются различные характеры, по-моему, наиболее перспективен в культуре. Мне кажется, что за ним будущее. И если мне удастся, я попробую его исследовать — как часть психосемиотического мира.

— В чем же его перспективность?
— В том, что после постмодернизма стало уже ясно: один-единственный взгляд на истину, на пространство, на мир — неадекватен; что, как говорил Лотман, неполнота нашего знания о мире компенсируется его стереоскопичностью. Это расширенное понимание принципа дополнительности.

«Полифонический» человек стереоскопичен. Для него не то чтобы нет никаких приоритетов — какие-то есть, конечно, но он наиболее широк. При условии, правда, что он человек творческий.

— Значит, подход со стороны «безумия» к «культуре» видится вам наиболее продуктивным? Как вы различаете «безумие» и «норму»? Если безумие так плодотворно в культурном, в смысловом отношении — что же тогда норма?
— Об этом очень хорошо сказал Лакан: норма — это просто очень хорошо адаптированный психоз. Никакой нормы на самом деле нет. Есть симуляция нормы.

— Что же, «норма» и «безумие» — это лишь разные степени адаптированности?
— Совершенно верно. Блейер говорил, что есть талантливые безумцы, а есть бездарные. Мой любимый учитель, профессор Бурно, рассказывал: он в молодости работал в сельской больнице, куда привозили тупых сельских мужиков. И когда у них начинался бред, они рассказывали совершенно невероятные истории — очень богатые, красочные. Но родные требовали: верните нам наших кормильцев! Мужиков закармливали нейролептиками, и те опять превращались в таких вот тупых «кормильцев».

— Уж не получается ли, что, вместо того чтобы нормализовывать так называемых душевнобольных, безумие стоило бы культивировать?
— Такая попытка была — в 60-е годы. Она называлась «антипсихиатрия»: безумцы рассматривались как цвет человечества — во всяком случае, как просто другой мир, как партнеры по бытию. Рональд Лэйнг, например, представлял такую точку зрения. Они отменили больницы, врачи и пациенты вместе жили в специальных поселениях и как бы помогали друг другу — потому что, считалось, врач — это тоже своего рода больной.

Но из этого ничего не получилось. Потому что в подлинном безумии есть психическое страдание. И его никуда не денешь. Именно по этому критерию мы отличаем подлинное безумие от, скажем, просто причудливости мышления, всего такого. Если человек страдает — это уже болезнь.

Тот же Снежневский был не так глуп, он различал понятия nosos и pathos. Nosos — это конкретная болезнь. А pathos — то, что в той или иной степени есть у всех.

— Значит, каждый — в той мере, в какой он рассогласован с реальностью, — безумец?
— В той или иной мере всякий рассогласован с реальностью. Но существует и такое понятие, как «нормопатия» или «нормоз». Термин «нормопатия» выдумала Джойс Макдугалл, а «нормоз» — наш психоаналитик Игорь Кадыров. То есть такая нетворческая норма. Это тоже болезнь!

— Мы уже говорили о том, что болезнь узнается по страданию. Но «нетворчески-нормальный» вряд ли страдает от своего нетворческого состояния. Отчего же это болезнь? Чего ему не хватает?
— Прежде всего человека без характера не бывает. Каждый характер — это определенный диагноз действительности. То есть любая реакция на действительность характеризуется некоей психологической однобокостью или, наоборот, патологической разносторонностью.

И если человек, допустим, болезненно-педантичен, ананкаст, — таких много, например, в Германии, — или типично русский психастеник, ему обязательно будет чего-то не хватать. Он непременно должен будет это как-то компенсировать, и у него всегда будет риск дезадаптации, как говорил Марк Евгеньевич Бурно, «на переломах судьбы»: при разводе, при смерти близких, у женщин после беременности — они часто впадают в депрессию или даже шизофрению…

Тех, которые полностью сохраняли бы адаптацию в подобных ситуациях, я знаю очень мало. С другой стороны, например, Лакан или Стравинский выглядели как люди крайне здоровые, но их творчество показывает, что это было далеко не так. Они настоящие психопаты.

— Что же, они были рассогласованы с реальностью?
— Они были безусловно рассогласованы с реальностью так называемого нормального человека. И что самое интересное, обычно ведь бывает так, что гении придумывают что-то такое, в чем сами далеко не уверены, а толпа это подхватывает, и в конце концов это превращается в новую модель реальности.

Например, Ньютон был шизофреник: с шубами, с припадками, иногда он вообще не понимал, что происходит, говорил: «У учеников спросите, я сейчас ничего не понимаю».

В системе, которую он создал, явно заложена некоторая шизофрения. Возьмем хотя бы первый закон Ньютона — там говорится примерно следующее: тело находится в покое или движется прямолинейно и равномерно, пока на него не действует никакая сила извне. Вот я с детства не могу понять, как это — уравнивать покой и любое равномерное движение? Это шиза полная, мне кажется!

А потом система Ньютона не просто была принята — она была нормализована: стала нормативной. Культура движется вперед именно так.

— Можно ли говорить о том, что у каждого времени свои виды безумия?
— Конечно. Например, во времена Фрейда главной была истерия. Она была функцией от запретов викторианской эпохи, прежде всего на сексуальность.

У Фрейда есть замечательная статья «Скорбь и меланхолия», где он, в частности, замечает, что депрессивных людей вообще довольно мало. И это он пишет в 1917 году!

Надо сказать, что у психоанализа с депрессией складываются довольно плохие отношения: он ее как-то не понимает и плохо лечит. А после конца Первой мировой войны начинается наплыв депрессий. Почему? Депрессия — это потеря. Изначально, психодинамически, это всегда потеря матери: когда мать уходит, ребенок думает, что она не вернется. Так вот, была навсегда потеряна уютная, «гемютная», как сказал бы Набоков, Европа; не говоря уже о том, что миллионы лишились своих близких, а кое-кто и самого себя: появилась даже такая литература — «потерянного поколения», литература по сути своей депрессивная.

А потом, когда началась уже эта борьба с реальностью, главной болезнью стала шизофрения — начиная с Кафки. ХХ век развивался под знаком шизофрении, и где-то в постмодернистскую эпоху она закончилась. Постмодернизм перешагнул через это, он сумел себе помочь.

— Стало быть, шизофрения как болезнь века позади и нас ждут некие новые виды конфликтов с реальностью?
— Да, мне кажется, по-настоящему страшная, кафкианская шизофрения позади. Вот, скажем, Даниил Андреев — это еще настоящая шизофрения, страшная, чувствуется, что человек действительно страдает, болеет…

А, например, Жиль Делез, который тоже по своему причудливому мышлению шизофреник, — он все-таки, как говорит Толстой, «пугает, а мне не страшно», хотя и жутко интересно, хотя и ничего не понимаешь при этом.

Если говорить о главном психическом расстройстве новой, постшизофренической эпохи, то, видимо, это прежде всего будет шизотипическое расстройство личности, полифонический характер.

— Вообще, чем, по-вашему, культура наступившего века будет отличаться от культуры века ХХ?
— Какие-то сдвиги, может быть, даже перспективы я, безусловно, вижу в сфере того, в чем я понимаю: в сфере болезни.

Я не думаю, что в XXI веке будет большая шизофрения; может быть, будет продлена жизнь, будет окончательно побежден рак, но всё это — вещи, которые я не считаю самыми важными: это не развитие мысли.

ХХ век, если говорить коротко, это культура борьбы с реальностью. XIX, например, реальность осваивал, пытался ее анализировать. Он даже добился в этом определенных успехов — пока не возникли квантовая физика и общая теория относительности, которые всё перевернули.

— Но как мог ХХ век бороться с реальностью, если она, как вы сказали, конструкт сознания?
— Он боролся с химерой реальности как чего-то независимого от сознания. Вообще, что касается реальности, я думаю, она — при помощи ненавистных мне средств массовой коммуникации, того же интернета, например, — будет всё больше и больше виртуализироваться — и однажды ее вообще не станет. Наступает конец реальности. И поэтому никаких проблем с ней больше и не возникнет.

— Будет одно сплошное сознание?
— Скорее киберсознание.

— За что же вы ненавидите СМИ? Не они ли приближают эру киберсознания, не они ли втягивают всё в символический универсум?
— Ну не знаю… Да, надо признать, что мобильный телефон, электронная почта — вещи очень удобные, но как некие артефакты нового сознания я их не рассматриваю. Это всего лишь его побочные продукты, инструменты, которыми можно пользоваться, а можно и не пользоваться.

Но, например, «Живые журналы» я, человек ХХ века, не люблю — они мне кажутся чем-то постыдным. И вообще интернет, по-моему, очень ненадежная вещь. Я лучше хорошую книжку почитаю, чем стану лазить по интернету: я люблю читать лежа, карандашом подчеркивать…

— Но есть же электронные книги, их можно лежа читать… Или распечатки на худой конец.
— Нет, электронная книга — ни за что! Распечатка — это тоже как-то позорно. Основательности нет. Надо, чтобы были обложка, переплет…

Моя жена считает, что книг скоро вообще не будет; а я думаю, что в конце концов как виниловые пластинки в эру звукозаписи стали редкими и модными, так и книги, когда в них отпадет надобность, станут по-настоящему необходимы.

— А почему бы бумажным и прочим книгам не дополнять друг друга? Разве они не могут найти формы кооперации в культурном пространстве?
— Что-то я не вижу кооперативных взаимоотношений между книгами и интернетом. Происходит скорее обратное. Люди перестали ходить в библиотеки, вообще использовать традиционные формы общения с мыслью.

Мои аспиранты, например, книг не читают. Я им даю интереснейшие книги, а они их не могут освоить. Привыкли уже с экрана читать! Ну, правда, они все телевизионщики.

— То есть вы считаете, что материальные носители мысли решающим образом влияют на ее восприятие и усвоение?
— Именно. Не представляю себе Декарта или Витгенштейна в электронном виде. Витгенштейн вообще, я думаю, плевался бы и не пользовался интернетом.

— Это только потому, что он родился еще до него. А если бы он родился сейчас…
— Тогда бы он не был Витгенштейном!

Но вообще, я не верю, что XXI век наступил. Не вижу я его. Он пока еще никаких позитивных событий, мне кажется, не дал. Я думаю, мы до сих пор еще в ХХ. Никаких перспектив для себя, в частности, — для мыслящего человека ХХ века — я не вижу.

Может быть, я слишком рано родился и поэтому как-то застрял в этом столетии — я его, кстати, очень люблю, несмотря на все его ужасы и кошмары, которые я разделяю и болею за них. Потому-то я и не поместил в словарь никаких войн, никаких катастроф — чтобы не рассматривать их в таком легкомысленном контексте.

А с XXI веком мне хреново — ничего не поделаешь.

www.chaskor.ru